КИПЕНИЕ СТРАСТЕЙ СЕРДЕЧНЫХ. Иван Карасёв

Закат. Стол с чаем. Вместе поскучаем

Водная гладь сияла кровавым багрянцем вечерней зари. Ещё минут пятнадцать назад она чернела как старая, забытая на чердаке, железка. А сейчас ярко-рыжее светило совершенно переменило её колор. Оно завершало свой дневной путь и медленно катилося в тенебры ночи. Прямо за далёкие высокие ели. Вот оно тронуло «голову лося», так Мари называла огромное, над вышиной зелёной дальней ряби, древо, то ель могучая стояла с замысловатою вершиной. Потом кровавое ярило другую крону зацепило и, чиркнув изумруд их почти ровных шапок, исторглось из сих пут. Но ночь приходит тихим сапом. Солнце лишь нашло руптуру в ранжире хвойного строенья. И ретирада продолжалась, светило с медленностью зачало вновь теряться в лазоревом пленении своём. Надлесный кусок неба покамест рдел пронзительной краснотой, но и он был обречён – ещё немного надо, и сумрак укроет собой леса, поля и паствы, и озёра. Опять виктория ночи.

- Madame, puis-je me joindre à vous [1] ? - Мари внезапно вздрогнула и мало не избегнула, чтоб чашку с чаем на пол не обронить, голос Фабьена ни с чем нельзя сравнить. Над нею в полумраке почти нависла статная фигура в дорожном синем фраке, белоснежных лосинах и высоких чёрных сапогах. – N' êtes vous pas contre [2] ?

Она даже не знала по какой причине грустные сии интонации так трогали её, не трогали, пронзали будто острое копьё.

- Oui, bien sûr [3] , Monsieur, - не задумываясь ответила она, но тут же спохватилась, - Мсье Фабьен ведь знает, что mon mari, мой муж, заповедал французский в нашем доме, на нём он разрешил мне лишь писать в альбоме. Он вправду полагает, что злочестье всё от санкюлотов, и от базарного жаргона их. А зло ведь может быть и в нас самих. Но посему давайте речь вести по-русски. Вы весьма неплохо владеете российским языком, так скажет всяк, кто вам знаком, –Мари замялась тут немного и добавила, - наверное, паче иных савантов вы знаете все правила, vous maîtrisez [4] его намного лучше моего, владеете вы им как будто бы родным.

- Не смею вам перечить, сударыня, вы словно ментор из Эллады древней, - на чистом русском, или на московском, с «л», произнесенном - «свовно», ответствовал Фабьен недоумённо, - здесь вы решаете, как нам друг с другом изъясниться. Итак, позвольте к созерцанью далей присоединиться?

- Конечно, но, мой любезный друг, я повторяю, я ничего здесь не решаю, здесь муж мой добрый всем располагает. А я ведь сама не безупречно языком моих, как это: ancêtres …

- Предков ваших, желаете сказать? – способствовал Фабьен ей слово подобрать.

- Да-да, vous avez raison [5] , я не совсем владею русским языком, хоть он наших отцов и дедов способ изъясненья. И не подвержено сомненью, вы совершеннее освоили его. Сие усердья торжество! Какая вам хвала за это! Какой использовали метод?

- Благодарю, сударыня, судьбе своей я оным одолжён. Шестнадцати годов оставить Родины пределы оказался принуждён. Немало предстояло: путь трудный был пройдён, и там не раз я был спасён. Скитания – Австрия, Пруссия, покуда всего-то в двадцать лет не оказался в вашем чудном крае как новый эмигрант, тогда им правила Catherine la Grande [6] . Освоить ваш язык подвигнула необходимость. Да и способен к языкам я оказался – Божья милость. И, верю, наречье русское в его московском варианте, познал я без изъяна, хоть и не сыпалось оно как божья манна.

- Надежды ваши справедливы. Да, обстоятельства были так бурны, так тяжелы судьбы извивы, превратностей немало испытали вы, легко могли лишиться головы. А я, увы, родного, нет, слово здесь не то, родной он лишь по предкам, но таковым он будет моим деткам! Так да, родного языка узнанье я от девушки дворовой получала, что одеваться мне, девчонке, помогала. И до сих пор я путаюсь, хотя и знаю, когда бы надобно сказать в Москве, когда в Москву. Но, право слово, любой язык сломает голову̀! Учиться им, конечно, надо смолоду. Ну что ж, угодно ли вам чаю? – Мари сдвинула собеседнику чашечку с рисунком арабесок. Она стояла как довесок, для неожиданного гостя будто была приуготовлена она.

- С превеликим удовольствием, сударыня! Дозволите мне сесть?

- Ах да, конечно, берите это место, и чаю мы попьём тут вместе, - Мари, наполнив чашку Фабьена, изящной ручкою махнула в сторону уютного плетёного соломой кресла с подлокотниками, соделанного местными работниками, - простите, что вниманием я обделила!

- Ну что вы, право, ведь я нечаянно для вас ворвался в закатную сию картину, - тут взором де Бомонт вечерний вид лесов окинул, - и извиняться вам не надлежит, - француз поставил чашку на средину, - Премного благодарен вам за ласковый приём и за возможность быть вдвоём.

- Ах, что вы, сударь, я всего лишь чаю предложила. И я заранее прошу меня простить, я не болтушка и просто обожаю лицезреть заходы солнца, когда оно спускается в лесов оконца.

Француз учтиво поклонился. «Как он воспитан, например, et quelles manières [7] ! – прошептала себе Мари и вздохнула, - Ах, Боже, вот бы cher Michel [8] имел такую цель, хотя б на треть столь куртуазен был! И светится лицом, глазами пронизает! Мари, Мари, угомони свой пыл, пока его твой собеседник не открыл!»

Фабьен де Бомонт был сыном французского дворянина средней руки и вместе со своим семейством из Франции спасался бегством немедля по аррестации Бурбонов двух четы. Надежды жить во Франции пусты, решили и не стали ждать судьбы, пока она не бросит их в Консьержери и не отправит на эшафот как матери сестёр и многих camarades de ce Malheur [9] , товарищей в беде, в Париже и везде, а там рубили главы, и де Бомонты оказались правы. Но без всякой славы обрекли себя на жизнь скитальцев. Maman не стала долго жить у немцев и умерла от инфлюэнцы, papa сумел пристроиться в Саксонии на третьи роли, а Фабьен рекрутировался в австрийские войска, где, впрочем, прослужил почти четыре года, опламенённые в невзгодах. Затем познал стороны разные, чужие, пока попутный ветер не занёс его в далёкую Россию и в её строгие стихии. Воевать охоту он утратил да и не с кем было в оный час – Костюшко учинили ведь разбитие как раз, ещё до появления Фабьена в холодной северной стране, а в поход персидский войска ушли по той весне. Тогда двадцатилетний юноша, имев прекрасное образованье и по экономии хорошие познанья, нацеленные на ведение хозяйства, удачу стал пытать на этой ниве и получилось у него вполне счастливо. Новый эмигрант работать начал как помощник, консультант, в купеческих лабазах, во второй столице, там проходил он свои школы, а года через три тяжёлых, уменьями благословен, он вышел в управляющие барских деревень, бурмистры, как тогда предпочитали говорить. Лета росли, ему вверяли больше дел, и он в них преуспел, показывал и честность, и искусность, и вот, как человек способный, он принят был сначала пробно супругом Маши, Михайло Семёновичем, распоряжаться вторым своим именьем (вторым по счёту, но не по значенью, ибо считалось в нём три сотни душ одного мужеского пола), Коськовским, что отстояло на четырнадцать вёрст от родовой усадьбы в селе Чурилово, Рославльского уезда.

Рослый, осанистый, с угольно-чёрными курчавыми власами, прямым латинским носом и неожиданной голубизны глазами являл собою тип француза-сердцееда, но в деле был всегда усердием отмечен, в провинностях с матронами замужними он также не замечен, и вовсе редко заводил с такими барынями речи. Вот посему Михайло Семёнович Кобылкин позвал успевшего француза в корень расстроенном хозяйстве совершить порядок, он получил его в придаток. Причиной бед в именьи являлось пьянство. Хозяин, брат Кобылкина, вёл дни свои в нетрезвом постоянстве, его греховный мир был недостоен для дворянства. Замёрз, напившись, в чистом поле, такая дворянину вышла доля. Ну а вдовец Кобылкин ведь под старость, а ему уже застучал седьмой десяток, женою молодой обзавестись решился и взял Мари Полянскую, красавицу с златыми волосами и очами цвета глубинной черной синевы, для бесприданницы Марии, расклады таковые были не новы. Папа̀ её по карточным страстям одни долги оставил дочерям. Лишь бабушкин сундук, полный платков, салопов, да каменья на дюжину всего холопов, не боле, смогли приданое Мари составить. Михайло Семёнович за оным и не гнался, лишь лоно молодое для продолженья рода Кобылкину было потребно, ведь сам он жил решительно безбедно, а фамилию мечтал продолжить, но вот бездетным быть случилось на старости годов, лет двадцать оставался вдов. Мари, сердце укрепя, уговорам материнским уступила, откуда у девицы юной сила? Она, конечно, иного суженого зрила, совсем не прагматического старца, обрюзгшего и телом, и лицом, но рыцаря-героя и красавца. Однако же судьбы случился перекос, достался ей Кобылкин с двумя пучками жиденьких волос.

Земное светило сверзнулось в дальнюю бездну, и тьма ночная окутывала как ежедневно озёра и леса, поля и улочки селитьбы. Весь барский сад покрыла темнота и только крошечный кусочек неба на закате ещё светился багряным островком в лилово-красно-синем ожерелье, оно являло дня похмелье.

Фабьен, устав обозревать темнеющую кромку, вдруг кашлянул негромко. Он без сомненья испытывал острейшее желанье услышать нежный голосок Мари и приложил тому старанье. В своём Коськове француз, увы, был начисто лишён приличного ему общенья. Там взглядом он ловил девах лишь краснощёких и глаз прискучивала парочка дворовых – девок здоровых и толковых - Парасьи да Анисьи, определённых в дом господский готовить, прибираться, и на потребу барского хотенья ставить варенья да соленья. Легко б умел Фабьен упругий круп Анисьи оседлать в усадьбе, коль возжелал бы. Но не таких амуров жаждал он, и не о ней он видел свой заветный сон. Да и разве есть сравненье в них, в этих bergerettes, пастушках, душою мягких, но простушках, с Марией Александровной, женой Кобылкина? Её божественная, сладостная бледность, глаз океан бездонный, взора нежность и плеч округлых мечтательная нега! И целомудренность манер! И звонкий голосок! Лишь несколько словечек иль фраз, не значащих ну ровным счётом ничего как раз, муслинового платья нежное шуршанье и voila - протекшего воспоминанье, того, что удалилось вечно, а нынешнее длится бесконечно! И ощутить себя как на том, единственном и первом во всей, почти тридцатилетней, жизни, приёме у графа де Конпер, когда пятнадцатилетняя Аньес глазами с ним играла, а он был робок и застенчив, и Аньес в конце концов устала. Мари, конечно, старше, замужняя и мать, да и сам уже не мальчик, но сколько бы он отдал за ту пленительную ножку, что взор искал под облаченьем из муслина! Да хоть одень её в рогожку, всё едино - волнительна для глаз подобная картина.

- Ну вот и смерклось. Увы, любезный мой Фабьен, я вас предупреждала – я молчунья. Меня всё свет далёкий да кроны вычурные деревов манит лицезреть. Меня наскучит быстро вам терпеть. Но я стараюсь всё же, так скажите, не неволите: надолго ль нас вы навестить изволите?

- Ах, что вы, сударыня, кабы я изволил, то бы надолго загоститься я посмел, но жатвы и холопы – мой удел. Вот все предначинанья наши продебатируем с супругом вашим без пролога утром. Так сразу после тронусь я в дорогу, в Коськово, к засеянным полям, крестьянам и запасам вашим да моим заботам. Там рожь сейчас соломенного цвета, уж пора. Вот так, иного нет ответа.

- Ах, соломенная рожь, это всё так мило! Поля широкие в лучах дневных светила! У нас здесь больше перелесками зажатые клочки, простора нет, одни куски. Ах, я бы съездила в Коськово ещё раз, там так полисто и красиво в эту пору!

- Так что же? Велите заложить карету споро и кучер вас доставит скоро, ужель Михал Семёнович удерживать супругу станет? Ведь в день управитесь, не потеряетесь в коськовском нашем окияне?

- Не станет он удерживать меня, но Мишеньку оставить не хочу, а взять с собой не можно, больно мал, сейчас пока тревожно. Вот в следующем году всенепременно к вам приду, о, Боже мой, ошибка – я приеду, не приду! А покуда уж лучше б вы до нас добираться соизволили почаще. Тому уж третий месяц как вы явились в жизни нашей спящей, а вы, ну как сказать, ах слово улетело вон.,, - Мари наморщила нежный свой лобик, - а вы… pointez le bout du nez seulement.

«Oh, créateur, [10] как она мила в своей естественности, ужимок нет в ней ни на гран, даже едва приметные морщинки дают ей шарма океан!» - Фабьен почти стонал, но вслух лишь сухо продолжал:

- Да, по-русски будет «глаз не кажете почти», ведь лишь по-русски должно нам общаться.

- Да, сударь, вы правы, усилий много нужно от меня, чтобы сущности высказывать по форме. Ну я стараюсь, как могу, вины моей в том нет, что не умею знатно мысли излагать в ответ на языке моих, ох я опять забыла их..., вот, предков, да на их наречии вести беседу с вами хотя бы редко.

- Беды в том нет, сударыня, изрядной. Вы скоро будете вещать по-русски складно, Сомнений нет на этот счёт – и года не пройдёт, тут не найти двух мнений, что после длительных борений освоите вы все потаённые ходы российского языкознанья. Лишь не уснуть на розах важно. Достаточно желанья, родной язык утратить невозможно, коль сам того не возжелаешь неотложно. Вовсе не то, что Родину утратить, её тогда уж не вернуть совсем.

- О да, как это тягостно, наверное, по Родине тужить, от милых с детства пейзажей, лиц, обычаев и нравов в оторванности жить! Я не могу представить даже!

- Да нелегко, как с вами я могу не согласиться. Но только из того, что перечислить вы изволили, живы одни пейзажи. Всё остальное, и люди, и селенья даже в реку забвенья греческую, в Лету, канули. Нет лиц, обычаев и нравов, всё и Земля – одна сплошная рана.

Мари Фабьяна внемлет и вздыхает: «Несчастливец, как его жаль, у себя на Родине он был судьбою взыскан и партию достойную мог бы составить быстро. Ведь и красив, и статен, а как манерами опрятен! Ах, Боже, Мари, Мари, пора закрыть сей разговор! Пора, но трудно чувствам дать отпор!»

- Но ведь Париж стоѝт! Я б так хотела хоть разок, хоть издали воззреть на это чудо: Нотр-Дам, Лувр и Тюльери, Версаль! Как Дидерот сей город описал. Ведь вы, Фабьен, родились недалёко от парижских стен?

- Ваша правда, и визитировал сей город многажды, но нынче не желаю. С тех пор, как прачки и кухарки в Версаль пришли и королю указы диктовали, Париж уже не тот, он утонул в моей печали. Нет-нет, Парижа нет. Толпа сей город очернила. И королём верховодила! Когда король публично напялил на себя колпак простолюдина, терпенью нашему пришёл конец, оно иссякло как вода в оазисе пустынном. Тогда нам уяснилось, что злополучья Родины усугубились, она летела в бездну, и, не умедля, принялись мы готовиться к отъезду, но времени уж мало оставалось. И вот я тут, один, скитаюсь…

Мари молча разглядывала едва отличные черты лица Фабьена. Даже тьма способна не была сокрыть их буйное движенье и страстное души горенье. Фабьен пылал костром в ночи, томился он своей юдолью, страдал неугасимой болью. Горячность гостя Маша желала бы расстроить и женской силой успокоить. Провесть ладонью от бровей до подбородка, ощутить пробойную шершавость пробившейся за день щетины, смирить огонь и жар сего мужчины, коснуться губ, горящих пылом фраз, прикрыть развеянными пальцами затянутые влажной поволокой очи, шепнуть им: «Тише, тише!». Но нету мочи, и молвила Мари чрез силу:

- Однако с тех времён сердитых прошло немало лет, в стране порядок воцарился, разве нет? И волю императора она диктует всему свету! Австрийская монархия роднёю стать прину̀ждена, и Пруссия унижена, в союзе быть она должна, что ж до нас, то я не знаю… Право слово, будь я француженкой, пусть принесла она мне множество потерь, гордилась бы своей страной теперь, пусть даже тиранией, как здесь горжусь своей Россией!

- Да, узурпатор успокоил быдло, его старанье зря не сгибло. Приходят вести, будто им вполне довольны, и даже многие изгнанники вернулись к жизни вольной. Но есть один большой нюанс, ведь мой монарх – Louis, roi de France [11] ! Так император Александр тоже говорил, – Фабьен почти кричал в немалой ажитации, - не ждал я от него сегодняшней реакции. Когда, - Фабьен нечаянно поднялся и от волненья закачался, - когда теперь у Александра, увы, иное мненье, и, Боже, меня ведь тоже гложет червь сомненья!

- Да, нынче много перемен, а жизнь всегда полна измен, - Мари, не имев иных посредств закончить сей ненужный спор, спешила привести к финалу разговор, - но, право, заболтались мы до поздних пор, и комары спокою не дают, махать на них – напрасный труд, настал их час, как токмо солнце село, до Франции им нету никакого дела. Уж темнота вокруг, ложиться впору. Доброй ночи, господин де Бомонт! – Мари протянула руку для прощального поцелуя.

Фабьен склонился над тонкой дланью в изысканном лобзаньи и, чудны̀м неведомым свойством, лица Мари не покидая взором, коснулся лишь кончиков двух пальцев. Неловкость сотворилась под взглядом пылких глаз скитальца. Мари почуяла кипение вовнутри, там сердце восклицало: «Отопри!», как будто вырваться хотело, отринуть плен телесный. Однако смущения своего Мари сумела не предать в сём деле, лишь щёчек краешки приметно розовели. Как следовало истолковать сию манеру оказывать почтенье даме? Ведь так не лобызал никто ей рук устами. Иль показалось ей сие от вечной скуки? Она не знала этих штучек.

- Bonne nuit, Madame [12] ! Честь имею! – де Бомонт, ретируясь, как на плацу соделал поворот на каблуках, кровь застучала в машиных висках.

«Он, право, впечатляет, и статурой, и манерами своими, и культурой, умением держать себя искусно да взором пристальным и купно грустным. Как повезёт его невесте. Да за такого любая бы пошла, коль воля бы родителев была. А я? – себя спросила Маша. - Я мужняя жена, прочь эти мысли, о сём я думать не должна. Но как мне жаль его, беднягу, так жёстко с ним судьба, как это… destin a decidé, хм… решила? Нет где же слово, где? А, обошлась, как обошлась судьба! Ведь он mérite un autre sort! [13] Заслуживает он иной фавор! А тут судьба как приговор. В свои года он мог бы в гвардии служить, капитаном аль майором. В полковниках ходить он смог бы скоро. В Версале при самом дворе, командовать дворцовым караулом, иль строить батальон в каре, а он скот держит на хозяйственном дворе», - Мари вздохнула и направилась в покои.




[1] Мари, я могу присоединиться к вам? (фр., здесь и далее)


[2] Вы не против?


[3] Да, конечно, мсье


[4] владеете


[5] вы правы, ваш резон


[6] Екатерина Великая


[7] какие манеры!


[8] дорогой Мишель


[9] товарищей по несчастью


[10] О, Создатель


[11] Людовик, король Франции


[12] Спокойной ночи, мадам!


[13] заслуживает иной доли


Made on
Tilda