ИВАН КАРАСЁВ

ТАКАЯ РАЗНАЯ ФРАНЦИЯ

Ах, милый Ваня, я гуляю по Парижу
И всё, что вижу, и всё, что слышу,
Пишу в блокнотик впечатлениям вдогонку,
Когда состарюсь, издам книжонку.

В.С. Высоцкий, из общеизвестного


В первый и, наверное, в последний раз я летел в бизнес-классе. Вот парадокс, тогда я был бедным, но занимал уютное и широкое кресло в головной части салона, а все многочисленные последующие перелёты, только облизывался, глядя на первый класс, и засовывал длинные свои коленки в сжатое пространство между двух обычных, предназначенных для простых смертных, рядов. Ведь и деньги-то есть уже, и даже сотрудникам своим пару раз давал добро на такую роскошь, поддаваясь на уговоры (длинный, утомительный рейс, а потом работать надо), хотя после прилёта первым пунктом в списке мероприятий стояли традиционные «экскурсии» по американским аутлетам - мечте российского шоппингиста из уже почившей в Бозе эпохи до Рождества Алиэкспресса. Другим разрешал покупать, а вот на себя любимого было жалко. Тем более, что летишь обычно не один, с сотрудниками или с семьёй, и стоимость бизнес- класса надо в таком случае, умножать на количество персон. Так что дешевле запастись выпивкой и потягивать её пока не отрубишься тяжёлым, вовсе не богатырским, сном. К счастью для моего здоровья, эпоха длинных трансатлантических или трансазиатских перелётов в моей жизни, похоже, закончилась.

В тот раз это была халява. Летел со своей первой женой, она, как носитель языка с соответствующим образованием, работала приглашённым ассистентом преподавателя французского языка по обмену между Францией и СССР, и французское правительство раз в год давало ей право на бесплатный перелёт домой для себя и своей семьи. Семья тогда состояла только из нас двоих, это уж потом появились два умных и симпатичных мальчика, а ещё позже распалась по моей вине, или не вине, а по моей тоске. Хотя за 4 года совместных мытарств в разваливающемся Союзе и 10 лет последующей жизни в передовой европейской стране, казалось, прикипели друг к другу, но, видимо, так только казалось.

Французское государство не экономило на своих слугах, в самолёте всё по высшему уровню – стюарт не успевал раздавать вино и шампанское, разлитое по маленьким 250- ти граммовым бутылочкам, расчётливые французы их рассовывали по сумкам, а я, вырвавшийся из плена горбачёвского сухого закона, ничтоже сумняшеся, заливал всё внутрь. Правда, перед промежуточной посадкой в Хельсинки нас попросили бутылки спрятать, ибо у финнов, якобы, закон не позволял употреблять на борту. Не знаю так или не так было у горячих граждан соседней страны, но на нашем рейсе все аккуратно припрятали пузырьки, пока финская обслуга пылесосила пол (полицейский, однако, не ходил и не пытался, как наш гаишник, засунуть нос в вашу машину). Кстати, сверху приаэродромные районы Хельсинки принципиально мало чем отличались от наших – та же редкая, чередующаяся с невырубленными кусочками соснового леса, застройка из 4-5 этажных домов, очень похожих на наши улучшенные брежневки. Вот парижские предместья даже с самолёта уже выглядели совсем по-другому – целые города из индивидуальных домиков с участочками, все тесно друг к другу прилепленные (хоть мало земельки, но зато своя!), лишь кое-где разбавленные неизбежными многоэтажными коробками. Другой мир, даже глядя из иллюминатора это было понятно. И покрытие взлётно-посадочной полосы в Хельснки мне показалось тогда каким-то промежуточным по качеству – средним между нашим, трясущим самолёт, и идеально ровным французским.

Так, благополучно залив в себя в общей сложности полтора литра вина и шампанского, я ступил на твердое покрытие аэропорта Шарль де Голль. Не скажу, что оно у меня качалось под ногами, но таможню я не заметил, хотя, как мне сообщили потом более трезвые пассажиры, сотрудники оной стояли почти рядом с проходящим из самолетов народом и пытались выцепить из толпы всякую подозрительную публику. Но я, видимо, как человек, с молоком матери впитавший в себя выражение «граница на замке», этот символический контроль (обычный теперь и в наших аэропортах) никак не мог принять за строгую таможню, которая должна давать «добро». Это стало моим первым культурным шоком во Франции, потом были и другие, более яркие, более впечатляющие, но этот зато был первым, а потому самым запоминающимся. И в наши дни, проходя в Пулково мимо скучающих у своего «телевизора» людей в зелёной форме, я почти каждый раз вспоминаю тот летний день 88-го года, когда я в перерывах между приёмами жидкости из мини-бутылочек, проглатывал вопреки совету классика содержимое свежей советской газеты. Издание живописало будущее торжество социалистической демократии, обещавшей нам как бы свободные выборы – об этом вещал Горбачёв с трибуны перестроечной 19-й партконференции. И я так удивился, не встретив человека с ожидаемым вопросом: «Откройте Ваш чемоданчик!» Теперь и в наших аэропортах меня не встречает таможня этим вопросом, свободных выборов, однако, тоже не случилось в 1989 году, да и были ли они позднее, да и были ли они вообще где-нибудь и когда- нибудь, разве что избрание вождя у каких-нибудь первобытных племён?

Кстати, таможня у нас всегда отличалась дотошностью. Александр Дюма-отец, приплывший в Россию через Кронштадт, потратил немало времени, чтобы получить свой очень заинтересовавший наших таможенников багаж. Вероятно, в те времена легче было получить мзду с особ, путешествующих частным образом. Наверное, когда Депардьё приехал получать ключи от своих многочисленных квартир, его багаж был выдан вне очереди, и честный, улыбающийся сотрудник таможни, скорее всего, симпатичная молодая особа женского пола в очень короткой юбке с большим набором толстых звёзд на погонах, показала ему кивком головы и, сделав книксен, что он может проходить без задержки. Но в девятнадцатом веке сотрудники российской таможни либо не знали кто такой Дюма, либо не испытывали пиитета к нему, да ведь он и не за паспортом к нам приезжал.

А тогда, в 1988 году, я ещё и думать не мог про квартиры Депардьё, только смотрел по сторонам, разинув рот. Второй культурный шок не заставил себя ждать. Но обо всём по порядку. В аэропорту нас встречали родители жены на машине. Перестраховавшись на предмет того, что все вещи не влезут в маленький багажник, итак наполовину заваленный всяким хламом, тёща попросила коллегу по работе приехать ещё на одной машине. Так, на двух авто наш кортеж двинулся в Париж. Допускаю, что тёща пригласила коллегу не без задней мысли, ну ведь не у каждой есть зять из такой экзотической страны как Советский Союз. Вообще французы, как правило, очень отзывчивые люди. Встретить на машине своих «безлошадных» гостей у ближайшего метро или станции электрички, дабы те не платили за такси, а бывает, что и отвезти их домой после затянувшихся посиделок, когда общественный транспорт уже не работает (на семейных вечеринках, как правило, не напиваются), – это в порядке вещей. Но тот коллега тёщи фактически приехал, мне кажется, чтобы посмотреть на этакую диковинку – русского зятя, убил на это весь вечер, хлебнув по приезду на квартиру принимающей стороны бокал шампанского. Больше я его не видел, видимо, посмотрел на живого русского, убедился, что не медведь, тем и удовлетворился.

***
Моё знакомство с Францией (если не считать аэропорт) началось на следующее утро с … рынка. Да с банального продуктового рынка. Он, правда, немного отличается от нашего. Хотя бы тем, что в больших городах он не стационарный, а переезжает с места на место, располагаясь в зависимости от дня недели в разных местах одного района, французы к этому привыкли, им так удобней, ближе идти или ехать. Правда я не понимал, как может быть удобным отсутствие рынка поблизости от дома в выходные, но, видимо, это опять- таки вопрос привычки, ну съездишь ты в субботу подальше, если так всё устроено. Не развалишься, тем более что мы на, так сказать, ближний рынок всё равно поехали на машине. Честно говоря, я был слегка удивлён такой программой. Как человек с продвинутым гуманитарным образованием и с воспитанным ещё подростковой литературой уважением к истории и жизни Франции и даже преклонением перед французской культурой, я, скорее, был готов ринуться куда-нибудь к Лувру или в Латинский квартал. Но впереди были ещё почти два месяца, и я безропотно согласился. И не пожалел об этом! Чего только не было на лотках этого, по сути, импровизированного торжища! Впрочем, сейчас мало кого бы удивило это разнообразие – ну много сыров (но их ещё и ценить надо), ну много разных видов готового, в том числе тут же готовившегося на ваших глазах, мяса, ну много ещё всякого разного, но где же пять видов селёдки, где палтус, где черемша и солёные огурцы? Однако тогда глазам человека, привозившего семье колбасу за 300 километров из Ленинграда, предстало такое немыслимое и такое аппетитное изобилие, что у меня, только что сытно позавтракавшего всякими холодными мясными закусками и уже отведавшего поутру несколько видов мягкого, расплывающегося из-под корки сыра, потекли слюнки, захотелось есть. И это был мой второй культурный или, может, совсем не культурный, а банально материальный шок. Мне стало ужасно стыдно и неудобно перед тёщей, которую я, как верный Санчо Панса, сопровождал с двумя сумками - как бы она не заметила моих внутренних страданий, ведь я же не из голодной Африки приехал! Здоровый патриотизм мне был не чужд всегда. К счастью, всё обошлось, мы загрузили машину и, весёлые и слегка утомлённые, поехали домой.

О доме стоит рассказать отдельно, родители жены жили на шестом этаже семиэтажного дома без лифта недалеко от Монмартра. Здание постройки девятнадцатого века, как и большая часть жилых домов Парижа. Тестю на тот момент шёл 81-ый год (30 лет разницы с тёщей – такой вот получился у них, как мне тогда казалось, французский вариант), он ходил с палочкой и с трудом покорял этот «эверест». К счастью, через пару лет они переехали в деревню, и мучения его кончились. А тогда мне сразу же поручили подъём на шестой этаж всех закупаемых тестем тяжёлых продуктов (он единственный в семье водил машину) – пакетов молока, приобретаемых впрок, вина и прочих напитков.

Жили родители жены в небольшой квартирке – три комнаты и маленькая кухонька, на которой при наличии на ней одного человека, уже еле помещались проживающие с хозяевами три кота, микробалкончик с видом на скверик площадью метров 600 квадратных – большая редкость для Парижа. Всё это не удивляло и не грозило новыми культурными шоками. Ведь даже по советским меркам, хоть и имелась одна лишняя для троих комната (у нас в таком случае полагалась двухкомнатная квартира, разве что кто-то из членов семьи первоначальных обладателей ключей от квартиры успел умереть, освободив испорченным жилищным вопросом родственникам вожделенную комнату), метраж квартиры едва превышал площадь хорошей двушки-брежневки. То, что поражало, это лестница – с деревянными, блестящими от лака ступеньками, покрытыми чистейшей ковровой дорожкой, которую консьержка, жившая тут же в маленькой квартирке на первом этаже с мужем – отставным полицейским, пылесосила каждое утро, с такими же деревянными, блестящими перилами и панелями вдоль стен. После советских загаженных подъездов, которые тогда еще не знали замков-домофонов, весь этот блеск казался каким-то чудом, фантастикой, обернувшейся реальностью. Да нет, не фантастикой, а пламенным комприветом из старого мира. Мира, который мы знали лишь по фильмам и картинкам из книг. И только размеры лестницы, где с трудом расходились два человека, только ширина пролётов выдавала в ней просто непременный аксессуар парижского доходного дома ХIX века. Кстати, во многих петербургских, как у нас говорят, парадных до сих пор остались намертво вбитые в ступеньки колечки, в которые когда-то просовывались удерживающие ковровые дорожки штыри. Но это всё, что напоминает нам в питерских подъездах о безвозвратно ушедшем от нас старом мире. В Париже сохранились не только колечки, но и сами ковры.

Другой отрыжкой забытого во Франции дикого капитализма столетней давности была слышимость в доме. Её ведь продумали таким образом, чтобы никто не мог скрыть от соседей самых сокровенных жизненных тайн. Не помогал в этом плане и совсем малюсенький дворик, где только и хватало-то места для некоторого инвентаря консьержки и контейнера для мусора, а через распахнутое в жаркие летние ночи окно в уши всех жильцов влетала незабываемая музыка ночных встреч и расставаний. Мне, индивидууму с молодым и тогда здоровым сном, это не мешало, чего не скажешь о тёще. Когда к соседке по этажу после долгой (или не очень долгой) разлуки приехал гражданский муж, она половину времени, которое люди обычно отводят для сна, настолько бурно проявляла свои чувства, что некоторые соседи просто обзавидовались, а некоторые, особенно те, чьи окна выходили во двор, обматерились, переворачиваясь с бока на бок. И на следующий день, встретив на лестнице счастливую и довольную после страстных объятий любимого человека женщину, тёща, без капли стеснения, заявила, что обитатели дома не обязаны пассивно участвовать в их постельной жизни.

Спустя лет 15 после этого случая, будучи проездом в Париже, пришлось переночевать у знакомой в том же районе города. Пожилая дама, польщённая нашим визитом и несколько соскучившаяся по живому общению, делала всё возможное для того, чтобы у нас осталось самое приятное впечатление. Она угостила великолепным ужином (француженки, если они не испорчены феминизмом, как правило, умеют классно готовить) и разместила нас в своей маленькой спальне, а сама легла в гостиной (опять- таки характерная черта многих французов – стремление угодить гостям по максимуму). Всё было бы прекрасно, только в восьмом часу утра мы, надеявшиеся допоздна понежиться в кровати, были разбужены топотом ног по такой же, как и в бывшем доме тёщи, красивой деревянной лестнице с ковриком. Такое впечатление, что трудовой парижский люд направлялся на работу прямо через нашу комнату, и следовало бы ежеминутно вскакивать и, прикрываясь одеялом, вежливо приветствовать соседей: «Бонжур, месье, бонжур мадам, ох, пардон, мадемуазель, извините мы без галстуков!». Так что слышимость в бывших доходных домах Парижа девятнадцатого века постройки хорошая!

Пора, однако, сказать пару слов и о тёще. Это была (и есть до сих пор) необыкновенная женщина. Дочь обычных крестьян, получившая классов 6 образования, она вынуждена была уехать из деревни после того, как её и старшую сестру изнасиловал ещё более старший брат. Такие истории случались во французских деревнях, но если они приобретали огласку, то девицам лучше было покинуть родные края, репутация оказывалась напрочь испорчена этой неприглядной историей, несмотря на обстоятельства дела (в которых никто из добрых соседей разбираться бы и не стал). Не надо удивляться, дело происходило в Нормандии, где господствовали патриархальные порядки, там ещё в начале прошлого века детям подливали домашний кальвадос в утренний кофе для пущей бодрости духа. Такие вот были нравы, а ещё давали несколько капель «кальва» (как его именуют порой в быту) школьникам с едой для обеденного перекуса. Бедные учителя, окончившие институты в больших городах, и зачастую сторонники самых прогрессивных на то время, социалистических взглядов, приходили в ужас от такой дикости и прилагали бешеные усилия, дабы перевоспитать упрямых селян, но страсть к огненной воде и по сей день сильна в сельской части Нормандии. Даже существует профессия, так сказать, передвижного перегонщика яблочной браги в алкоголь, он ездит из села в село со своим нехитрым аппаратом и гонит кальвадос для селян из их же сырья. Но это небольшое отступление, а что касается тёщи, то понятно, что выросшая в таких краях девушка после скандала предпочла покинуть родные места. Зато виновник происшествия - брат - остался (мужские руки в деревнях всегда ценились больше - кому-то надо было готовиться сменить родителей на ниве тяжелого крестьянского труда!). Вот так пятнадцатилетняя девчонка оказалась в Париже. Сначала устроилась у богатой тёти, потом, расставшись с родственниками, сама начала упорно пробивать себе дорогу в жизнь; не довольствуюсь скромными ролями, пошла на курсы машинисток, которые открывали путь в секретарши, из секретарш пробилась в референты или что-то вроде того, из референтов в топ-менеджеры небольших и средних компаний. И всё это, повторюсь, с шестью классами сельской школы. На момент нашего знакомства она отвечала за хозяйственную и техническую части в коммерческой фирме, где работало порядка сотни человек, обустраивала компьютерный зал (или серверную как сказали бы сейчас), за что получила даже письменную благодарность от компании-поставщика с громким именем IBM.

Путь её, конечно, не был таким гладким и лёгким, как это могло бы показаться. Он состоял из побед и поражений, тяжких усилий и разочарований. Искренняя вера в правоту левых убеждений перешла в цинизм, и девушка перестала ходить на выборы после того как получила от шефа задание – передать пакет с отступными депутату-коммунисту, чтобы освободил дорогу к заветному креслу. Затем была любовь к человеку, старше её на 30 лет, необходимость практически до совершеннолетия тянуть дочь одной – отец моей будущей жены жил в своей первой семье, а во второй появлялся вечером и уходил к ночи. Тесть и тёща стали жить вместе только, когда их совместному ребёнку исполнилось 17 лет (правда, в отпуск на 2-3 недели тесть ездил официально с «друзьями», то есть со своей второй семьёй). А сколько тёще пришлось натерпеться на работе, особенно когда стала продвигаться по службе. Франция 60-ых и даже 70-ых годов была довольно консервативна в женском вопросе. Да что там говорить – избирательное право женщины получили только в 1945 году! Аборт разрешили ещё спустя 30 лет. А она шла вперёд и стала, по её словам, первой женщиной в стране, занявшей место заместителя по административно-хозяйственной части в среднего размера компании. Когда добилась своего, то неизменно вызывала уважение окружавших её мужчин, и право выбора вина при обмывании очередной сделки в ресторане принадлежало ей (хотя выбор был всегда чисто символическим, о чём знали почти все – бордо, только бордо). Интересно, что во Франции такие посиделки оплачиваются предприятием и считаются нормальными производственными расходами, которые бухгалтера, конечно, вычитают из прибыли. Но трудная карьера и непростая семейная жизнь отразились на этой женщине. Всё далось ей нелегко, только она знала какой ценой: со временем появилась привычка глушить каждодневный стресс и проблемы при помощи виски, что отравляло жизнь и ей, и её близким…

Отец моей первой жены был человек добрый, терпимый к недостаткам других. Ему уже пошёл девятый десяток, когда я с ним познакомился, на завтрак и на ужин он приходил с большим пластиковым ящиком, который он доставал перед приёмом пищи. Там хранились все нужные медикаменты, которые надо было принимать до, во время и после еды. Сердце уже стало слабеньким, да ещё вдобавок и диабет, но это однако не мешало ему не меньше раза в день выпить сладенького аперитива и запить еду красным вином. С тещей они расписаны не были, пришёл к ним жить - и то хорошо. Хотя потом она жалела о том, что не настояла на официализации отношений. Дело в том, что все 37 лет их раздельно-совместной жизни она тащила на себе львиную долю и физических, и моральных, и материальных затрат, а в последние лет двадцать даже частично содержала мужа, зарабатывая намного больше, и ухаживала за ним когда требовалось. После его смерти, тем не менее, половину пенсии покойного согласно французскому законодательству получала первая и единственная законная жена (это правило не касается мужчин, а только женщин, пережиток тех времён, когда они были сплошь домохозяйками). Тёще осталась только её собственная пенсия и память о человеке, с которым она связала свою жизнь и прожила с ним до самой его кончины в возрасте 93 лет. Тесть был человек, как я уже сказал, неплохой, но немного слабохарактерный, что, наверное, и помешало ему довести до логического завершения свои отношения с двумя женщинами. Он происходил из богатой семьи, в двадцать лет получил в подарок от отца автомобиль (это в конце 1920-ых годов, когда машина была во французских семьях ещё большой редкостью), в общем, до определенного времени жилось ему легко и хорошо. Потом была война, мобилизация и пять лет плена, из которого он привёз свою первую жену-немку. Жизнь в плену у французов была совсем не такая, какой мы привыкли представлять себе по нашим фильмам и рассказам дедов. Тесть работал на бауэра, и, видать, полезно работал, поскольку имел сельскохозяйственное образование. Но один раз непреднамеренно устроил акт саботажа – не справившись с лошадью, повозкой сломал опору - видать, очень хлипкую - деревенской линии электропередач и лишил тем самым электроэнергии важную ячейку аграрного сектора экономики нацистской Германии. За сие коварное действо расстрелян не был, а только обруган хозяином. Война, однако, разорила семью, усадьбу в Нормандии пришлось продать, от состояния остался только большой дом в пригороде Парижа, где зимой всегда было холодно – французы любят экономить на отоплении. Пришлось уже рассчитывать только на свои силы и зарабатывать самому, причём не только во Франции, но и во Французской Гвиане с её гнилым климатом. Рождались и росли дети, отношения с первой супругой постепенно переходили в стадию глубокой заморозки, когда в сердце родилась другая любовь…

Но тогда я ещё всего этого не знал, получил только первое впечатление о семье жены, о её родителях, впечатление очень поверхностное и полностью размазанное другими, более сильными – я первый раз оказался за границей, и сразу – в Париже. Сколько было прочитано книг, просмотрено фильмов, выслушено рассказов, и тут – сказка наяву – Париж, Франция. Ещё несколько лет назад я совсем иначе представлял себе свою будущую жизнь – диссертация, работа преподавателем, карьерный рост должен был обязательно сопровождаться квартирным соответственно статусу – от общежития к отдельной квартире в несколько комнат, может, пара загранпоездок в соцстраны, а тут – раз, и я в Лувре, два, и я на Елисейских Полях.

Кстати, именно там, на Шанзелизе, меня ждал третий культурный шок – по тротуару ехал паренек на зелёном мотороллере со встроенным в него пылесосом и, выискивая глазом свежие, дневные, мусоринки (утром ведь уже прошлись уборщики), засасывал их в свой агрегат. В результате, там даже среди дня нельзя было разглядеть на асфальте следов неугомонной жизнедеятельности многолюдной парижской толпы, которая, как известно, мусорит повсюду – люди есть люди, но убирают за ней грязь далеко не везде, и, чем больше остаётся всякой дряни на улице, тем больше человек норовит накидать мимо урны. Какой резкий контраст с тем, что можно сейчас увидеть в Париже – осколки зеленоватого бутылочного стекла, уже помутневшие от солнца и дождей, на лестнице, ведущей на Монмартр, кучи мусорных пакетов, ждущих своего мусоровоза на улице. Как- то уже в наше время шли по узенькой улочке Латинского Квартала, не шли, а плыли в кучке таких же, как мы туристов, в основном японо-китайского происхождения. Выйдя к очередному живописному перекрёсточку, запруженному другими туристами, изучавшими ассортимент сувенирных лавок, почти упёрлись в баррикаду из чёрных мусорных мешков, вываленных прямо пред ясны очи так рвавшихся посмотреть Париж путешественников со всего мира. Они действительно практически перегораживали ещё более сузившуюся улицу и высились почти до второго этажа. Впечатлительные японки даже дружно хором охнули – настолько неожиданно выросла эта гора среди милых и симпатичных улочек.

Made on
Tilda